Игровой клуб "Табу"

Объявление


• Праздник Летнего Рождества объявляется открытым! Организационное сообщение для участников.
• Приём женских персонажей временно приостановлен.
• Связь с администрацией: Мол, до 18.00 пмск ЛС, с 18.00 ICQ 425371922.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Игровой клуб "Табу" » Картотека » Грибо


Грибо

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

I. Карточка игрока

1. Ник
Грибо
2. Предпочитаемые жанры
В целом без ограничений, есть приоритеты.
По книгам: Пратчетт, Темные начала Пулмана, миры Стругацких.
Не вытяну космооперу, историчку кроме времен Борджа и Йорков (они интересны), постапокалипсис.
Все заявленное от лица мужских персов.
3. Предпочитаемый рейтинг, ориентация
В зависимости от задуманной истории и партнера. Могу сыграть гет, но устал от этого. Подробнее в "дополнительно".
4. Как часто планируете появляться?
Часто, если зацепит игра. Но с учетом реала чаще в выходные.
5. Связь
Могу предоставить амс и соигрокам скайп или icq - на выбор.
6. Дополнительно
1. Хочу отыгрыш с иглами. До скрежета зубовного и желания погреметь костьми. Правда. Как преодоление чего-то, что нужно.
Подушечкой для игл готов отработать сам.
2. Игру на контроль. Контроль времени, еды, настроения. Абсолютный контроль, в который забирают, чтобы не контролировать самому и не двигаться от этого мозгами.
3. Обсуждаемо. Действительно так. Время такое, видимо: устал от того, что партнерши пишут, что рыдают на мне и ждут каждого шага от меня. Давайте шагать вместе/по очереди?
4. А. Я не реагирую на то, как меня бьют. Я превращаюсь в бревно. Бревно, согласитесь, не так уж нужно рядом. Потому если это все, что можно получить, пожалуйста, что-нибудь другое.
II. Анкета персонажа

На флуд и основу

Всё — эскапизм: играть в гольф, спать, есть, гулять, спорить, бегать трусцой, дышать, трахаться…
- на четверть ирландец.
- возраста неопределенного: может, и хочется решить, что мальчишка лет двадцати четырех, как становится ясно, что Грибо может быть и за тридцать.
- глаза цвета "вешнего с карей горечью": на деле, неопределенного оттенка жухлой травы, то карие, то зеленые.
Несмотря на худобу, достаточно крепкий и выносливый, может выстоять восьмичасовую операцию и не уходить на смену.
Из иных особенностей: вечно сухая кожа рук, идеально вычищенные ногтевые пластины, отсутствие царапин или даже трещин на коже. Белесый шрам на спине под правым подреберьем - к боку, длиной порядка трех сантиметров: след лихого детства и крайне неудачно падения с велосипеда.
- коротко выстриженный затылок, отрастающие волосы привык зачесывать. От затылка к левому плечу не заметные, если не присматриваться специально, короткие белые полоски: будто когтями резанули. Слишком ровные и короткие для того, чтобы это было так. Вне работы это успешно скрывает закрытая одежда, в которой ему комфортно: рубашка или свитер с высоким воротом. На работе в хирургическом костюме он просто не думает об этом: нет времени.
- привык к жизни в круговороте дежурств, сна, необходимости все контролировать.
- приверженец (злостный) чистоты, безопасности, эффективности. Всего, что вычищено и правильно. Будто только эта скрупулезно выверенная правильность помогает держать в контроле месиво внутри.
- не болел, не страдал, не рос в неблагополучной семье.
Мать - достаточно хороший кардиохирург, в разводе с отцом, воспитывала сына, пока жила со вторым мужем.
Имел сводную сестру на тринадцать лет младше, Анна не дожила до десяти лет.
- хирург-травматолог, закончил резидентуру. Успешен, заносчив, но действительно талантлив. Способен быстро принимать решения.
- остро реагирует на касания к спине, затылку. Существо, которое еще нужно учить расслабляться.
- сладкому предпочитает горькое, честность лжи, сон почти всему остальному.
- любит (а это к нему применимо, как к многим живым существам): слушать винил как память об уходящем в прошлый век старье; исследования в области нейрохирургии (оставшийся со времен студенчества интерес), запах чистой одежды и чистой кожи, дождь.
- терпелив до такой степени, что порой кажется, что вообще не способен на сильные эмоции.

+ как пример того, что анкету написать способен.

Свернутый текст

[They] had the impertinence, no, the hubris to utter those most terrifying of words, "I love you," [but] what did they mean by them? They meant "I've fucked you and now I need to fuck you again, and possibly a few more times after that and I'll be jealous, insane with jealousy if anyone else fucks you"

23, born 1994

Русская диаспора в Лондоне не мала и не велика, близится к восьмидесяти тысячам (показатели не всегда совпадают, статистика не слишком точна), но крайне уверенно пытается держаться вместе. Хотя кто-то из русских попросту ненавидит присутствие земляков за пределами Родины.
Частью этой диаспоры стала и Алиса Крылова, в девяносто четвертом переехавшая к отцу, чтобы родить ребенка подальше от соседей, считавших своим долгом обсудить беременность без мужа. Крыловой повезло: с отцом, ушедшим от ее матери, но принявшим дочь, с карьерой акушера-гинеколога, с мужем, почившим мистером Хантом, согласившимся растить ее отпрыска, которому досталась все же фамилия отца биологического.
Такова предыстория, настоящее начинается с фактов, цифр и дат.

Выпускник Королевской балетной школы (с 11 до 19 лет), чаще участвует в постановках, в которых ставят современный танец. Закончил трехгодичный курс RADA, в это время уже участвуя в спектаклях.
Встречался с девушками до девятнадцати лет и первого опыта с мужчиной, коллегой матери.

- Ты переспал с моим сыном, - спокойно, размеренно, скрывая то, что ищет опору, основу в качнувшемся мире, который никак не хочет снова встать на ось и позволить Алисе Хант обрести равновесие.
- И это было хорошо, - так же спокойно ставит ее в известность сын о том, что Алиса знать, быть может, и не хотела бы.
Мальчишка всего был безгранично не щадящим ни себя, ни других в своей "откровенности".
Разговор происходит (по иронии, как и все важнейшие в жизни русских разговоры) на кухне Генри, ведущего кардиохирурга клиники Вестминстера. Встретив взгляд матери и выдержав его, Тони заботливо передает ей чашку с крепким чаем.

Двадцать один год  - высшая точка его карьеры, восходящей по нарастающей. Ему рукоплещет Альберт Холл, но в его взгляде столько же прозрачно-чистого осознания собственной силы, когда он выходит на поклон на подмостках маленького Донмара. Потому что он может заставить их не только плакать и  смеяться: чувствовать с ним. Чувствовать боль, горечь, утрату, счастье, легкость - предел для сфокусированного на чужих чувствах эмпата, порой забывающего, где он сам. Потому что несмотря на боль, навсегда деформированные ступни и все сильнее ощущаемую слабость, он владеет собственным телом в том совершенстве, которое делает его хрупким как цельный кусок хрусталя - нарушишь равновесие и останется собирать только крошево, пыль.

Генри заметит не сразу, Антон не поделится с ним. Он, вообще, не будет признавать мужчину своим единственным долгое время. То была только череда совпадений, что он не заводил себе других. Не верность же, в конце концов, толкала к тому, чтобы приезжать во втором часу ночи к мужчине вдвое старше него, открывать предоставленным во владение ключом дверь и засыпать даже не рядом с ним, но в кресле в его комнате, в его квартире. Чтобы быть выуженным в объятия из этого кресла поутру. Проклиная все и прежде всего хозяина квартиры, делая вид, что комнаты для гостей не существовало и слушая упреки за ребячество.
Не это ведь толкало к тому, чтобы смеяться с ним, показывать костюмы, вытаскивать, чтобы танцевать на улицах и высматривать ерунду во время ярмарок вдоль набережной. Не это заставляло вздрагивать, когда мужчина накрывал ладонью спину, и хрипло выдыхать, чтобы не срываться на протяжный стон. Совпадение, привычка, брезгливость - что угодно могло послужить ответом на "почему?".
Генри заметит не сразу, Антон не поделится с ним: остеомаляция на ранней стадии почти не заметна. Боль в спине и в грудине всегда можно списать...да на что угодно: на то, что вопреки тому, что после стольких лет тренировок, это казалось невозможным, не позаботился, не согрел мышцы; на сквозняки, на вечный промозглый дождь косой стеной, под который то и дело попадал без зонта.
Пара неловких движений, падение, пока он, смеясь, выворачивался из рук любовника. Патологический перелом запястья как результат. То, как он смотрел и не верил в то, что от легкого удара могло случиться такое, и то, как быстро сориентировался Генри, имевший обязательный минимум медицинской аптечки дома, и то, как они ехали в больницу, и последовавший диагноз - не размытая картина, идеально четкие кадры. Цветные, но застывшие.
Потянувшиеся за этим месяцы разговоров об уходе из театра, потому как любая травма могла оказаться фатальной, запрет от Антона говорить хоть кому-либо, первый наркотический препарат, то, как он перестал возвращаться в квартиру любовника. И то, как все это оборвалось однажды вечером.
Перед ним стоял друг Генри, чье имя он помнил, но более ничего. Что из связывало? Работа? Вряд ли, он знал коллег матери. Теннис? Что именно? Не мучительная - отдающая ленцой попытка вспомнить, чтобы понять, что этот человек делает на пороге его съемной квартиры.
- Тони, мне очень жаль.
Фраза, которой пристреливают находу. От которой застываешь и хочется выдохнуть "да засуньте себе свое шаблонное "жаль"....в глотку. Не нужно говорить еще, продолжать не нужно. Отмотайте назад.
- Пневмоторакс легкого, оскольчатые закрытые переломы, они довезли его до больницы, но сердце не выдержало. Мы не стали тебя вызывать.
- Вы не стали меня вызывать? - повторяя по методу Siri "Sorry, I didn't get that".
- До свидания, Люк. Спасибо, - он закрыл дверь. Имя он точно помнил. Люку хватило ума не стучать еще раз.

Так Тони Марков и пустота остались один на один. Вступать в симбиоз друг с другом.
Театра стало больше, еще как только возможно больше в его жизни. Пока его не поймали на том, что именно и в каких количествах он употребляет в качестве обезболивающих.

Разговор с режиссером-постановщиком выпадает на весну и выходит коротким.
- Я могу делать это. Я жив, ты слышишь? Я еще жив! - мальчишка с расширенными во всю радужку зрачками, сухой, тощий, с ходящими под рукой костями, которого трясет. От злобы, от ненависти, от желания жить. От всего, что не осталось и он готов захлебнуться от жалости к себе.
- Ты уходишь. Двадцать девятого. После последнего твоего спектакля в этом сезоне.

Все последующее похоже на череду проверки того, какую еще можно испытывать боль. Только уже без истерик. Смеясь, по-прежнему разыгрывая то шута, то героя, чаруя так, как он привык: партиями из Генри Четвертого, рассказами о плюшках у бабушки в заснеженной России, ломкими худыми лопатками. Все ровно, отмеряно, с душой на все пуговицы - без лишних эмоций, питаясь тем, что позволяют себе другие.

III. Пробный пост
-

Вы приняты, добро пожаловать. Мол

Отредактировано Грибо (21.05.2017 23:34:30)

+4

2

In memoriam

Some say love, it is a razor, that leaves your soul to bleed.

2003
- Господи, блядь, нет, - слова срываются сразу, лавиной. - Я не могу, - мальчишка оборачивается, давит во взгляде панику, обнимает голое плечо ладонью. - Черт, простите, - глядя на рыжего мужчину перед ним. - Я не могу, правда. Не когда так, когда не знаю, где вы сделаете. Не могу, - дрожь рождается изнутри и парализует мозг. Мысль, что он не знает, где встанет игла, почти сводит его с ума.
В тот день заведующий травмы городской больницы Святой Марии нарушит много правил.
Правило "не выдавать эмоции", правило "не лезть не в свои дела", правило "не нарушать правила игры".
Все возможные правила кроме "не навреди".
Притянет к себе мальчишку и заставит стоять рядом, пока тот не перестанет дрожать.

Знали же мойры, что доведется увидеть все того же мальчишку всего неделю спустя на перекличке банды новых интернов.

2009
- Доктор Ховард, на два слова, - зав травмы окликает его, когда он только успевает выйти из операционной после того, как снял халат и перчатки. - Сегодня ты больше не оперируешь.
- Хуя с два я не оперирую, - тихо, сквозь зубы, глядя в глаза любовнику и обходя его по дуге, чтобы не оказаться тут же вмятым в стену. По тому как истина проста: Оуэн может вытерпеть многое, от него особенно много, но спорить с ним порой бесполезно.
Прихваченный за руку, Рой оказывается закинутым в первую же дежурку, дверь захлопывается, контрольным звучит щелчок задвижки.
- Ты простоял на операции на четыре часа больше, чем должна была длиться смена. Ты идешь домой, сейчас же и проспишься.
По степени ничего не выражающей зелени похуизм во взгляде Роя мог бы успешно соревноваться с болотной жижей.
- Мне это нужно, Оуэн, - мягко, без лишних эмоций, глядя в глаза тому, кто знает, что, правда, нужно. - И ты знаешь прекрасно, что от усталости я тут не свалюсь.
- У тебя дрожат руки, - безапелляционно.
- Чушь, - на этот раз Рой действительно пытается его обойти и только устало морщится, когда лопатки со всей дури бьются от удара о стену.
- Добить решил?
- У тебя могут задрожать руки и ты не будешь оперировать сегодня в моей отделении, ты слышал, Рой Ховард?
В ответ на молчание звучит короткое рефреном:
- Ты едешь домой.
- И что ты сделаешь? - затылок вжимается в стену, костистый кадык рвано дергается от того, что теперь невозмутимого Роя Ховарда правда сорвет - вот-вот. - Выебешь меня прямо здесь? - втираясь вплотную бедрами, пока его же развеликий наставник нажимает на его бок ладонью сильнее, пытаясь удержать. - Да? Серьезно? Ну же, - встав на носки кросовок, одну ногу сгибает рваным движением, раскрываясь. Втирается всем телом, зная, что у того, кто сдавливает его бок ладонью, в паху тяжелеет так же - болюче.
- Домой.

У Роя Ховарда от недосыпа красные, с разрывами сосудов, глаза. Трезв он настолько, что отвратительно ему самому.
- Какого хрена ты не оставил меня в больнице? - смотрит на куртку Оуэна, брошенную рядом на застеленную кровать.
- Энн Донахью, верно? - в срыв из-за сложной операции он не верит, в то, что у любовника двинуло мозги от девчонки на приеме с утра - вполне. Подумаешь, сломала ногу. Но трещины ребер старые. Сросшиеся, неоднократные. Он видел снимки.
Притягивает за затылок, прижавшись лбом к его. Заставляет закрыть глаза.
- I won't have you sedated. Can you hear me? Not anymore.
- He fucked her, - his voice being as always colour and feelingless. - He fucked her. And she died. I didn't do anything. She killed herself and I did not help, - речь давно уже не об Энн, и это они знают оба.
Касанье губ похоже на клеймо, касанье губ похоже на печать - горчит.
- Поставишь? - взгляд в глаза и короткий кивок в ответ.

В комнате, обставленной мебелью. С кроватью с зеленым пледом, книгами, брошенными на пол у лампы рядом. С фотографиями на полках. Все повторяется. Их снова двое.
Один из мужчин опирается о стену рукой, другой протирает его спину смоченным в антисептике ватным тампоном.
Прошив иглы похож на ожог по краткости. Вздрагивают мышцы живота, белеют на миг пальцы руки, которой держится за стену.
- Сядешь? - губы слишком близко от затылка, слишком близко к коже - Оуэн вечно слишком - так уж есть.
- Нет, - в выдохе мужчины чистота вдохнувшего озона после долгого дождя.

Отредактировано Грибо (15.05.2017 23:37:35)

+2

3

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Грибо (02.07.2017 12:45:21)

0


Вы здесь » Игровой клуб "Табу" » Картотека » Грибо